"Я просто живу. Я не ставил целей в этой жизни. Только сейчас мои жизненные цели стали более прагматичными, а раньше цель была одна - выиграть очередной турнир. Когда я стал играть за сборную, конечно, хотелось выступить на чемпионате мира, на чемпионате Европы, но вот... не посчастливилось. А я особо и не сожалею. Когда-то переживал, а сейчас - отношусь ко всему философски…"  /Фёдор Черенков/.

Готовясь написать очередной материал в нашу традиционную рубрику, долго вглядываюсь на пожелтевший с годами среди прочих плакат Фёдора Черенкова. Это потом они стали называться постерами и выходить раз в неделю в модных спортивных журналах, а во времена моего детства это были диковинной редкости и дивной красоты плакаты-раритеты, раздобыть которые в провинциальном городке считалось верхом коммерческой изобретательности. В ход шло всё – от сотен фото Сталлоне и Бельмондо до наборов польских жевательных резинок. И рад бы, помню, отдать пару упаковок "дональдов" за дядю Фёдора, да продавец попался больно упёртый и к футболу неравнодушный, затребовав в обмен французский журнал, обильно сдобренный фотографиями той легендарной сборной времён Платини.

Делать нечего – Черенков и Родина дороже какого-то там кудрявого француза, пусть и громыхавшего на весь футбольный мир. Вот таким нехитрым образом и появилось у юного мальчонки живое (так мне кажется и до сих пор) воплощение чистой, весенней и по-детски преданной любви к футбольному искусству. Нет, была, конечно, и "святая троица" Ринуса Михелса, и лоснящаяся в зените славы карьера Диего Марадоны, а всё-таки, выводя мелом на футболке "десятку" и наматывая на палец мягкие кудряши, хотелось хоть чуточку походить на "спартаковскую легенду", с ласковым прищуром поглядывающего со стены на приготовления к очередному сражению двор на двор. Придёшь, бывало, с разбитыми коленками да с перепачканным пылью и слезами лицом и, пока заботливые материнские руки наспех откупоривают зелёнку и йод, мыслями изливаешь душу ему, тому, который выслушает и поймёт.

"На "спартаковского" "песняра" шли стадионы, словно на манящие звуки древного гусляра…"

Дескать, я хотел сыграть так, как Вы, дядя Фёдор – чтоб не "пыром" вкривь и вкось, а мягко, заботливо и в уголок. Было в том что-то искреннее, от сердца, своего рода покаяние за "десятку", которая сегодня сыграла совсем не по-черенковски, наряду с клятвенными обещаниями, что в следующий раз не оплошаю – уж точно. И чувство, что ты не имеешь право подвести того, кто тебе особенно дорог и люб, заставляло терпеть, двигаться вперёд и работать над собой. Черенков не был для меня идолом, смыслом всей жизни и каноном бытия, но он был той личностью, которая во многом формировала мою историю, как, уверен, истории десятков тысяч ребят, ставших впоследствии талантливыми инженерами, учителями, художниками и врачами. К какой из этих профессий не примеряй дядю Фёдора, он в любой ипостаси смотрелся бы ладно и органично, как Некрасов на фоне русского крестьянства.

Быть может, кто-то, спасая очередную человеческую жизнь или корпя над живописным пейзажем, ищет вдохновение, упорство, силы и волю  в ностальгии  по той игре, какую  писал на зелёном полотне поднебесный маэстро Фёдор Черенков. Сказать, что Черенкова любили – значит, не сказать ничего. На "спартаковского" "песняра" шли стадионы, словно на манящие звуки древного гусляра. Так сейчас не ходят. Потому что исполнители не те да музыка всё больше на латинские ритмы. И представить трудно, что после матча ты можешь запросто оказаться в одно вагоне метро с  Алексом или кем-то ещё, которым, порой,  совсем не стыдно за "десятку". Потому и уходит этот легион неприметно и тихо, без следа, как отбрасывается в сторону наспех прочитанный бестселлер, и к нему, знаешь, никогда больше не захочется прикоснуться.

Так уходили из "Спартака" "робсоны", "моцарты", так уйдут ещё десятки других наёмников, которые играют или придут играть в команду. А ведь есть, что ни говорите,  принципиальная разница – играть "в" или играть "за". "Я играл за "Спартак"", - вот так просто, всего парой слов, говорит Черенков о своей жизни. Я даже не называю это футбольной карьерой, потому что он не делал её, не мостил булыжниками мостовую на пути к своему успеху, а бренным романтичным путником шёл в ногу со временем, отчётливо видя впереди новые горизонты неизведанного. В котомке скарб нехитрый –  ум, честь и совесть нашей эпохи троекратно помноженные на труд. Многие бы сейчас увязались за такой компанией? Да вряд ли… Скорее, посочувствовали бы неудачнику и зашагали поотдаль от греха.

А "восьмидесятники" с удовольствием за ним шли – хоть на стадион, хоть в "подземку", да хоть в разведку, чего уж там. Готов выдержать обструкцию современной молодёжи, но смею утверждать, что тогда было правдивее и честнее, потому что искренность в том была, напускного популизма лишенная. И ещё большой вопрос, когда дух свободы был наиболее пьянящим – сейчас или во времена Черенкова. Короткая отлучка во французский "Ред Стар" стала для любимца советских болельщиков тягостным пребыванием в эмиграции, выдержать которое тонкой душе футбольного эстета оказалось не под силу.  Он не смог расти там, где воздух пропитан чужбиной и терпким ароматом с долины Жиронды. Оно и верно – хорошо приготовленная курица всяк милей лягушачьих лапок.

"Казалось, с Черенковым уходит эпоха, и опущенный занавес напрочь перечеркнёт все мечты, чаяния и надежды…"

Французский футбол, где сила и мощь главенствуют над выдумкой и мыслью, по определению оказался чужд Черенкову. И не в деньгах дело, когда под звуки шарманки ищешь в небе стаю журавлей. Нынешнее поколение игроков купается в роскоши и распущенности, называя это достойным существованием, а потому и не добивается в жизни ровным счётом ничего. Дядя Фёдор, вот уж уникальный человек, стыдился того, что имел по праву, на каждом шагу петляя от норовящей ухватить за пятку славы. И надо же, увлёкся наперегонки настолько, что к финишу пришёл первым равно в том обличье, в котором стартовал много лет тому, когда попал в "Спартак" с лёгкой руки Николая Петровича Старостина. Черенков уходил в дождь, как радуются слезливому подарку небесной канцелярии молодожёны в день бракосочетания, уверовав в счастливое его предназначение.

Верю в это и я.  Потому что тот "Спартак" 80-х привил правильную футбольную культуру, от которой не отхожу ни на йоту вот уж несколько десятков лет. Да и в этом ли дело, когда у взрослого человека до сих пор живёт та детская ментальность, которая со временем вросла в жизнь. Хорошо помню тот прощальный матч, когда жадно впивался в каждое мгновение игры Мастера, завершающего аншлагом бурный театральный сезон. Казалось, с Черенковым уходит эпоха, и опущенный занавес напрочь перечеркнёт все мечты, чаяния и надежды.  Не знаю почему, но именно в тот момент захотелось продолжить эту жизнь, которая вот-вот, через два часа, должна была закончится.

И детскими устами невольно вырвалось – "А купите мне собаку, я её Дядей Фёдором назову и тоже буду любить". До сего момента упорно сопротивлявшиеся родители вдруг поверили и сдались пред искренностью своего чада. Спустя несколько дней после того трогательного прощального бенефиса Фёдора Черенкова, один из его поклонников был снова счастлив, заботливо теребя за ухом мирно посапывающего щенка. И не будь в моей судьбе этого простого Гения щедрой души, как знать, жило бы столько лет рядом со мной то чудо, которое радует домашних по-черенковски непредсказуемыми фортелями и глядит на мир его большими и добрыми глазами, откликаясь на кличку Дядя Фёдор…

Сергей Гавриленко. @ Sport.ru